Сэйбер медленно, почти что изящно, насколько позволял доспех, потянулась за всё ещё горячей, лишь недавно приконченной жертвой. Но она не стала брать весь бургер целиком. Нет – сначала, словно отсекая голову от туши, она взяла лишь половину – от верхней булочки до средней, что предваряла вторую котлету.

В это мгновение стало понятно, как мало в Альтер остаётся человеческого, когда инстинкты, желания и невыносимый голод берут над ней верх. Неспроста за спинами можно было услышать шушуканье, где в вареве свежих сплетен звучала для кого-то обидная, но такая правильная кличка «прожорливый дракон».

Глаза, наполненные лютой злобой и даже какой-то болью от того, что голод невозможно было утолить до конца ни на мгновение. Голод, от которого она не могла бы умереть. Вечные муки, заставляющие всё тело, включая и мозг, вопить о том, что энергии катастрофически не хватает.

[.....]

И тогда, чтобы удерживать эту силу в себе, этот вихрь, бездушным зверем вцепившимся в горло, она стремилась утолять голод или направлять эту злобу на что-то – или кого-то – ещё, чтобы стать с этим зверем единым целым и уничтожить любого врага. Уничтожить свою собственную боль.

Несчастная плоть поверженных котлет не могла оказывать сопротивление. Нежная мякоть хлеба пахла сладостью и невинностью, но и ей не предназначалось никакой пощады. Маринованные огурцы хрустели, как хрустят кости, оказавшиеся в пасти голодной львицы. Салат разрывался сухожилиями и истекал водяными каплями крови, стекающими по коже.

Исчезла «голова» туши, и уже почти не осталось от неё и «туловища» - второй котлеты и последней части булочки.

[...]

И ей хотелось ещё.
В янтарных глазах можно было утонуть, но глаза эти походили не на человеческие, а на звериные. С расширенными зрачками, блестящие, голодные, злые глаза вовсю вопрошали: неужели это всё, на что ты способен? Неужели это все твои ловушки? Ты даже не развлечешь меня на моей же территории?