Чердак «прогоревшего» и оттого пару месяцев назад закрывшегося книжного магазина с кофейней хранил следы былого существования: пыльные балки, выцветшие коробки и покосившуюся лестницу, которую давно пора было починить. Вывеска «Закрыто» внизу выглядела слишком честной для этого города. Вэйвер получил помещение через сеть подставных и даже слегка очарованных лиц и бюрократических уловок, создав иллюзию, которую случайный взгляд просто не замечал.

За служебной дверью и лестницей наверх, где ступени скрипели особенно пронзительно, располагалась его временная мастерская — стол с лампой, карты и шкафы с книгами и реагентами. Всё держалось на дисциплине и тонком магическом покрывале, не привлекавшем лишнего внимания.

Вэйвер стоял у стола, опираясь бедрами о кромку, словно пытаясь удержать равновесие между усталостью и собранностью. В пальцах тлела сигарета — грубый табак идеально соответствовал его настроению. Мятая рубашка с перекосом, волосы, падающие на лоб, и тени под глазами, более глубокие, чем позволял ранний вечер, выдавали бессонную ночь. Он не смотрел на призванную Слугу, лишь дым поднимался к потолку, смешиваясь с ароматом застоявшегося со дня кофе и бумаги.

Слова застряли в горле, слишком резкие для начала разговора. Вэйвер втянул дым, позволяя табаку заполнить паузу, пока пепел осыпался в блюдце — бывшую сахарницу. Кашель от крепкого табака напомнил о границах, но он продолжил, следя за тоном. Злость смешивалась со страхом, который он старался подавлять.

Медленно проведя пальцем по фильтру сигареты, он замер, когда скрипнул стол под его весом — тихий звук, подчёркивающий хрупкость ситуации. Сноуфилд словно обожал чужие истории и зрелища, а оттого собрал насильно здесь столько трагедий. Один неосторожный жест — и свидетели появлялись из ниоткуда: взгляды, слухи, записи, вопросы, на которые никто не искал ответов, пока не становилось слишком поздно.

Вэйвер глубже втянул табачный дым, будто пытаясь связать факты с внутренним беспорядком. Выдохнув, он обрёл то самое усталое спокойствие, которого так не хватало.

— Это было слишком рискованно, — голос прозвучал ровно, без нажима.

Он поднял взгляд, отмечая дистанцию между ним и Титанией.

— Прежде всего — для тебя.

Фраза повисла в воздухе, достаточно весомая без дополнительных угроз или запретов. Тлеющий кончик сигареты описал короткую дугу, и Вэйвер поднёс её к губам, позволяя тишине вновь заполнить пространство между ними.

Сигарета догорела до короткого и обжигающего огрызка; пепел держался на кончике дольше, чем должно было позволять терпение. Вэйвер не перебил. Он лишь сжал фильтр пальцами, удерживая тон в рамках, и дал тишине после её слов остыть. Шаг Титании не поднимал пыли. Его собственный, сорвись он сейчас, поднял бы шквал.

Вэйвер медленно выдохнул — не столько дым, сколько накопившееся напряжение — и на секунду перевёл взгляд на стол. Карты, лампа, ровный прямоугольник закатного света в пыльном окне. Простые очертания, чтобы вернуть ясность и не спутать раздражение с правотой.

— Я услышал, зачем ты это сделала, — сказал он ровно. — И не оспариваю твоё желание дать шанс.

Гнев требовал выхода, но под ним шевелилось иное, куда более неприятное. Вэйвер поднял взгляд ровно настолько, чтобы удерживать Титанию в поле зрения — и не как мишень для упрёка, а как неизбежный факт этой комнаты, обязательство и соглашение, с которым он обязан считаться. В конце концов, личность — уж это он знал более других Мастеров.

— Только мотивы перестают что-либо стоить в ту секунду, когда кому-то достаточно одного шанса, чтобы убить тебя. Не переиграть. Не сорвать план. Просто убрать фигуру с доски, пока она стоит открыто.

Он провёл большим пальцем по фильтру, собираясь сказать жёстче — про иллюзию контроля, про самоуверенность, прикрытую словами о предусмотрительности. Но он слишком хорошо знал цену таким словам. Вздохнув ещё раз, он заправил за ухо прядь волос и поднял к Титании неумолимо прямой взгляд, честный в усталости и мрачной, тяжёлой открытости. Затем признался в том, что лишний раз даже не то, что вслух говорить, а просто вспоминать.

— Так случилось, что я... уже видел несколько Войн, — произнёс он, и фраза далась усилием, давлением в груди, но с полным пониманием необходимой честности. — Благородных сердец там почти не встречалось. Чаще — одни лишь желания. Им всё равно, насколько чистым был порыв.

Сигарета, начатая как повод помолчать, догорала как способ завершить мысль. Он стряхнул затянувшийся пепел в блюдце — поверх старых крошек сахара — и задержал пальцы на фильтре на миг, ощущая остывающую латунь настольной лампы под локтем. Затем и окурок отпустил.

— Я не запрещаю тебе сочувствовать, Титания. Я зап... не хочу, чтобы ты становилась мишенью.

Латунь настольной лампы ещё хранила тепло — Вэйвер положил на неё ладонь, будто закрепляя в комнате единственную точку с понятными, простыми свойствами. Запах мха и мокрых листьев, пробившийся сквозь прокуренный воздух чердака, оказался слишком близко; на мгновение ему пришлось решать, куда деть взгляд. Он не отступил резко — только сдвинул папку на край стола, оставляя между собой и Титанией узкий деловой просвет, и чуть опустил подбородок, словно проверяя ровность края бумаги. Под каблуком скрипнула доска — ровно на полшага назад, восстанавливая дистанцию, не позволяя её приближению превратиться в столкновение.

Он поднял взгляд и удержал его, не соскальзывая в привычное спасение в бумаги. Он чувствовал кожей лица чужое тепло — слишком близко, слишком явно для разговора. Шея напряглась предательски, и он проглотил раздражение, прежде чем оно успело оформиться в слова. Пальцы на латуни сжали тёплый металл сильнее, чем требовалось для простого касания.

— Да, — сказал он просто. — Не за план. За тебя.

Этого хватило, чтобы воздух в комнате приобрёл иную плотность. Он коротко кивнул, признавая ценность того, за что она держалась, и тут же поставил рядом вторую правду — менее красивую, но честную.

— Я понимаю, почему ты держишься за это.

По той же причине Искандер всегда рвался в бой напрямик.

— Но именно редкость делает такую искру приманкой. В Войне желания цепляются за неё в первую очередь, и иногда проще убрать не идею, а того, кто её несёт.

Он не повысил голос. Вместо этого фраза сама собой заострилась до лезвия. Усталость снимала полировку с фраз, оставляя голый металл смысла, и это раздражало почти так же, как необходимость выглядеть спокойным, когда в комнате вдруг стало слишком тесно для двоих.

— Хорошо, что ты пообещала быть осторожнее. Тогда давай договоримся, что это значит на деле. Никаких жестов на публике без подготовки. Никаких выходов по вдохновению. Любой контакт — только после разговора здесь, в мастерской. Сначала план, потом шаг.

Пальцы задержались на корешке папки, не открывая её, — пауза, чтобы не сорваться в нравоучение и не выдать, как сильно чужое присутствие на расстоянии вдоха сбивает ритм. Вера Титании была упрямой и, как ни неприятно это признавать, полезной — если направлять её туда, где она не станет мишенью.

В луче закатного света, пробивающемся сквозь пыльное окно, медленно кружились пылинки — Вэйвер проследил их движение взглядом, словно сверяясь с чем-то более надёжным, чем собственные ощущения.

— Если ты заметила тех, в ком это правда, мне не нужны лозунги, — добавил он тише. — Опиши, что именно ты увидела. Где. Когда. Кого.

Он проверит и сделает следующий шаг сам — точечно и под прикрытием.